Атаянц: не промотать наследство Петербурга

В здании бывшего Конюшенного музея в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры» прошла лекция архитектора и художника Максима Атаянца под названием «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять». С разрешения спикера публикуем самые интересные фрагменты выступления.

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города», — начал Атаянц. Он предложил взглянуть на Петербург с архитектурно-градостроительной точки зрения: в чём его парадоксальное своеобразие и как эта специфика помогает понять, что для него опасно, чему стоит противостоять, а чему противостоять бесполезно.

Атаянц напомнил, что любой живой город пожирает сам себя. Чтобы город идеально сохранился, он должен погибнуть. Примеры есть: Геркуланум и Помпеи — это мгновенный «снимок экрана», поскольку Геркуланум за 12 часов полностью прекратил своё существование, а Помпеи — за трое суток. Теперь их раскопали, и можно видеть, где ещё очаг почти дымится. Живой город меняется всегда, и вопрос в том, что сохранять, а что нет.

Одна из важнейших особенностей Петербурга — то, что зимой и летом это два совершенно разных города. Белые ночи — для туристов, а чёрные дни (например, середина декабря или конец января, когда дети идут в школу ещё в темноте, а приходят уже в темноте) — для нас. Это тоже нужно учитывать.

Чтобы показать своеобразие Петербурга, Атаянц сравнил его с Римом. Рим остаётся одним из центральных градостроительных, культурных, художественных и политических «событий» более 2000 лет. Мы видим тот же Тибр, Пантеон, стадион Домициана, превратившийся в Пьяцца Навона, театры и улицы на фундаментах театра Помпея. Город начисто изменился, но античность «прорастает» сквозь него везде.

На карте Нолли 1748 года — одном из первых и главных планов Рима — видна гигантская «пустая» территория, которая на самом деле не пустая, а ещё не обжитая заново: это брошенные руины античного Рима, а на Марсовом поле и около реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI — начале XVII века прорублена система прямых улиц. Так сложно была придана форма современному Риму.

Через пять лет после публикации карты Нолли появился Махаевский план Петербурга, запечатлевший город в начале второй половины XVIII века. Петербург возник парадоксально: с точки зрения Европы — на краю цивилизации, в жёстком и неприятном климатически месте, на болотистой, абсолютно плоской почве, с гигантской рекой и островами в дельте Невы. И здесь — со всем уважением к Ниеншанцу — с точки зрения великой цивилизационной истории не было ничего. При этом буквально за 100 с небольшим лет он был полностью определён (к началу 1840-х годов город уже «состоялся»).

Атаянц предложил метафору: у человека есть скелет, который обрастает плотью и органами. Скелет города — это система улиц, площади, изгибы и переломы направлений, как суставы. Главные общественные здания и зоны — важные функционирующие части организма. Всё остальное, массовая жилая застройка, — это плоть, мясо, которое образует город.

Из этой метафоры следует, что Рим — это аморфно разложившееся нечто, приведённое в чувство наложением нового каркаса на уже существующую кашу Средневековья. У нас же сначала на совершенно пустом месте сформировали скелет — тщательно, умно, но быстро, — который потом долго обрастал плотью. В Риме нужно было «расталкивать» застройку, а здесь наоборот: город пытается собрать сам себя и оформить из пустого места. Это очень важно.

Даже понятие площади здесь другое. Казанский собор с колоннадой по идее Павла Первого, инициатора конкурса и строительства, должен был в какой-то форме повторить площадь собора Святого Петра. В антропоморфной логике её рассматривают как руки, которые церковь протягивает к пастору. Чтобы в Риме получилась площадь, нужно «раздвинуть» пространство. А когда Воронихин ставит Казанский собор, он колоннаду делает не чтобы что-то «растолкать», а наоборот, чтобы пустое аморфное пространство собрать и структурировать. Практически противоположная задача.

То, что город строился по единому замыслу, дало ему единый быстро сформированный стиль, язык архитектуры, градостроительный каркас и масштаб. Все говорят, что в Петербурге нельзя было строить выше Зимнего дворца. Но и степень нестабильности болотистых грунтов была такой, что после 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое дороже. Поэтому получилась удивительная картина: плоскость воды, в двух метрах от неё (когда нет наводнений) — абсолютно плоский город, мостовые, и ещё в 21–22 метрах — практически плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны, купола церквей и шпили. И всё.

Теперь Венеция. Сходство есть: лагуна, сотни искусственных островков, сотни тысяч свай. Поэтому такая же картина с горизонтальными плоскостями: плоскость воды лагуны и плоскость кровель, из которой вверх торчат только самые главные общественные объекты — колокольни, соборы. Ещё одно сходство: Венеция градостроительно и художественно тоже была сформирована за очень короткий период. Если не считать византийский Собор Святого Марка, то XV, XVI и XVII века — и всё. Те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие — в ценности пространства. В Венеции земля — абсолютный дефицит, и чтобы создать пьяццу Сан-Марко, одну из главных европейских площадей, нужно было огромной волей раздвинуть пространство, потому что пустое место здесь является ценностью. В Петербурге это трудно представить, потому что у нас пустое место ценностью, как правило, не являлось. Даже наиболее структурированная и ясно очерченная Дворцовая площадь сделана так, что холодный ветер всё время задувает в неё со стороны.

В этом один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но раз мы в имперской столице, нужен масштаб, — и он весь идёт в горизонталь. Абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык».

Петербуржцы быстро ходят, потому что улицы прямые, холодно, нужно из точки А попасть в точку Б, а ты видишь пустые фасады, где тебя никто не ждёт. Сейчас маленьких кафе наоткрывали, а так нужно было перемещаться с большой скоростью по горизонтали. Город задавал даже темп движения жителей.

«Петербург поразил меня своим странным видом, — писал Джакомо Казанова. — Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро». Казанова остро почувствовал свойственный Петербургу характер декорации.

Это действительно так. Атаянц назвал его «обитаемой декорацией»: дома реально служат своему назначению, но при этом представляют собой обитаемые макеты домов один к одному. Каменные здания были чрезвычайно редки — любое заметное сооружение из натурального камня приобретает имя собственное: Мраморный дворец, Малый Мраморный дворец. Основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки. В сочетании с климатом это порождает интересные эффекты.

Как кожа у пресмыкающегося: каждые примерно 30–50 лет все петербургские здания меняют «шкуру». Процесс непрерывный. Лет 25 подряд по фасадам Академии Художеств по часовой стрелке ездили леса: постоянно что-нибудь где-нибудь чинили. Эта линька, постоянная смена кожи происходит не без потерь, потому что качество и квалификация часто утрачиваются. Цвет часто ползёт, упрощается.

О цвете. У штукатурки нет собственного цвета, точнее, технически он есть, но это не является ценным атрибутом материала. Если у Парижа, построенного из золотистого известняка, цвет то золотистый, то сиренево-серый, когда закоптится, а в Риме — серебристо-серый травертин, который тоже как чернёное серебро копотью покрывается, иногда его чистят раз в 50 лет, то у нас можно вспомнить шутки о пятидесяти оттенках серого в зимнем или осеннем Петербурге. Такая «богатая» палитра.

Отсюда возникает характерная для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая делается или жёлтой, или жемчужно-серой, или голубой, или даже очень ярких терракотовых цветов, — чтобы возникала услада глазу среди серо-белого зимнего абсолютно никакого тона.

Дальше возникает вопрос: что с этим делать, если мы всё это считаем ценностью или особенностью, которую жалко потерять? Ведь города имеют разный запас прочности до потери индивидуального характера. Например, Москва — это палимпсест, когда шесть-семь слоёв кальки с разными генеральными планами случайно наложены друг на друга, часть оторвана, часть наложена, и получается коллаж. Есть допетровский город, который кусками виден, начиная от Кремля и церковных памятников, потом Москва XVIII–XIX века, конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская, лужковская и собянинская. Шесть или семь разных городов, вставленных друг в друга, как кубик Рубика, который никто не собрал. Там потеря любого здания болезненна, но облик уже такой, что масса слоёв.

А у нас классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов. Это было вышивание по канве, которая уже сложилась. Это не значит, что ничего нельзя строить — так город не живёт. Но есть серьёзные проблемы, которые нужно решать, чтобы город не испортить.

Для начала нужно признать, что город является ценностью. Следовательно, любое новое здание нужно оценивать с точки зрения того, прибавляет оно ценность или отнимает. Есть глуповатый критерий, совершенно ненаучный: представим туриста, который гуляет и фотографирует город на телефон или фотоаппарат. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру, чтобы что-то не попало в кадр. Это хороший критерий, показывающий, что мешает. Причём это необязательно про здание, это может быть и неуместное благоустройство.

Однако ни в коем случае нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме. Дело не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы эти вещи вписывались и не рушили контекст и его целостность.

Прежде чем любое здание сносить — вне его ценности, любое: во-первых, подготовь проект того, что хочешь построить на его месте. И, во-вторых, докажи: то, что ты хочешь построить, лучше — не для тебя как девелопера или собственника, а для города, и это улучшит город и его ценность. Если бы такой механизм был продуман, нам всем было бы немножко проще.

У города очень специфическая ткань. Именно из-за её однородной протяжённой хрупкости она очень чувствительна к любым нарушениям. Как их избежать? Есть несколько подходов. Специальные нормы для исторических центров — раз. Регламент — два. И третье — чтобы любой снос был гарантированно подкреплён уверенностью: то, что появится на этом месте, будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика».