В «Манеже» открылась выставка «Сцена действия»

В «Манеже» открылась выставка «Сцена действия», приуроченная к 150-летию Союза театральных деятелей Российской Федерации. Проект будет доступен до 14 февраля 2027 года. Кураторы построили экспозицию как череду из семи ассоциативных «картин» — эпизодов, а не как единое повествование. Четыре раздела занимают первый этаж, три — второй.

Уже на входе посетитель оказывается перед сценой, занавес которой отсылает к «Маскараду» Всеволода Мейерхольда 1917 года. Здание «Манежа» выстроено по греческому принципу с использованием рельефа, и движение сквозь него напоминает проход по театральному пространству. Первый этаж встречает фойе с напоминанием: выставка посвящена не театру как таковому, а Союзу театральных деятелей. Кураторские тексты намеренно лаконичны: в одном предложении через запятую упоминаются постановки времён Алексея Михайловича и тот же «Маскарад».

К «Маскараду» кураторы петербургских выставок обращаются часто. В 2022 году в Музее театрального и музыкального искусства им завершали выставку о «Венеции Казановы и Петербурге Дягилева», акцентируя смену эпох за стенами театра во время спектакля. В «Манеже» предпочитают факты: последняя и самая дорогая премьера империи обошлась казне в 300 тысяч рублей золотом, что по современным меркам составляет полмиллиарда рублей. Здесь же приводится цитата Александра Головина: «Я и Мейерхольд перебегали Невский под выстрелами». Экспонируются афиши, костюмы, лица эпохи, включая самого Головина.

Другое крыло первого раздела посвящено театру допетровской Руси — «Артаксерксову действу». Эту пьесу в 1672 году по указу Алексея Михайловича написал лютеранский пастор Иоганн Грегори, и с неё, как принято считать, начался русский театр. Историю иллюстрирует, в частности, эрмитажная картина школы Рембрандта «Пир Эсфири». Заметна материально-реквизиторская близость рембрандтовских мотивов с московскими: тяжёлые богатые одежды, скипетр в руке Артаксеркса, богато убранный стол.

Центральное произведение «Картины первой» — «Картина и зрители» (2011/12) Эрика Булатова (1923–2025). На полотне изображена экскурсия на фоне «Явления Христа народу» (1837–57) Александра Иванова (1806–1858) в Третьяковской галерее. Это образцовый постмодернизм, который не требует масштабных авторских затрат, а эффект строит на цитировании наследия прошлых эпох. Посетителю тоже не стоит «закапываться» в каждый раздел: экспозиция устроена как попурри, и историю русского театра зритель видит будто из окна скоростного поезда.

«Картина вторая» объединяет фонвизинского «Недоросля», «Оптимистическую трагедию» Александра Таирова, «Дни Турбиных» и «Гамлета» с Высоцким. Здесь представлен макет Давида Боровского, по которому можно проследить, как двигался в театральной коробке легендарный шерстяной «вязаный» занавес в «Гамлете», а также фрагмент самого занавеса и мемориальные вещи Владимира Высоцкого — рубашка, свитер, гитара. Каждый предмет, включая макет Боровского, хочется рассматривать отдельно, выстраивая вокруг него декорации и слушая подробные истории, однако актуальный формат выставок такого сторителлинга не предполагает: знакомство идёт в режиме хайлайтов.

Кураторский театр кратко, будто предполагая, что многие знают и так, рассказывает про «Турбиных» во МХАТе: постановку в 1929 году запретили вместе с другими булгаковскими пьесами, но восстановили в 1932 по личному распоряжению Сталина. Историю сопровождает фотография труппы с Михаилом Булгаковым, который тогда набирался опыта и успел стать востребованным до «отмены». «Оптимистическую трагедию», как и «Маскарад», и сегодня можно увидеть в Александринском театре. Беглое упоминание постановки на выставке не даёт и сотой доли впечатлений от присутствия в театре — вероятно, это главное, о чём хочется напомнить посетителям.

Завершается экспозиция первого этажа рассказом об Александре Островском как о драматурге, режиссёре и продюсере, а также о зрелом театральном процессе в России с середины XIX века. Кураторы подчёркивают, что успех «Грозы» во многом строился на мелодраматизме: Любовь Косицкая, по мужу Никулина, игравшая Катерину, умела «пустить слезу в нужный момент», в итоге «плакала Катерина, плакал зал». Русскому театру, как и русской реалистической живописи, и всем «народным» произведениям, свойственно выразительное совместное проживание общечеловеческих эмоций. Это не европейский индивидуализм, а скорее драматический сериал.

Второй этаж заполнен менее плотно, но в нём больше будто случайной жути. Здесь снова соседствуют «официальные» и «неофициальные» мастера, объединённые не столько эпохой, сколько современностью. Михаил Рогинский (1931–2004) за последние пару лет стал чрезвычайно модным («Без названия», 1966). После большой выставки Виктора Попкова в Третьяковской галерее в 2024–25 годах многие заново открыли этого художника. Его «Зимние каникулы» (1972) — живописная постановка более утончённая, чем предполагал магистральный стиль эпохи, даже манерная и маньеристская. Эта вещь иллюстрирует дух спектакля «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева 1979 года по пьесе Виктора Славкина «Дочь стиляги».

Среди других главных театральных постановок обозначены «Идиот» Георгия Товстоногова 1957 года с Иннокентием Смоктуновским и «Бесы» Льва Додина 1991 года. Особое место занимает картина Игоря Обросова (1930–2010) «Похороны В. Попкова», которая как бы завершает линию Попкова в рамках выставки. Вещь жутковатая, парадоксальная и удивительно подходящая духу экспозиции.

«Картина шестая» не продолжает хронологически рассказ в современность, а более предсказуемо посвящена разным воплощениям «Ревизора». От первой постановки через гениальных манекенов в финальной сцене у Мейерхольда к Андрею Миронову в роли Хлестакова. Всё выполнено, как обозначает экскурсовод «Манежа», в кафкианском духе: каждой постановке посвящён отдельный серый павильон треугольной формы, заходить положено как бы с острого угла. Здесь вновь можно встретить предметы, недавно бывшие на других выставках города: например, мозаики с изображением мейерхольдовской «немой сцены» (про неслучившийся фриз на здании мейерхольдовского театра рассказывали в Музее Академии художеств и в Музее театрального и музыкального искусства).

Седьмой и финальный эпизод выставки как будто идёт вразлад с гротескным шестым (да и пятым) и рассказывает об историях любви («Юнона и Авось» Марка Захарова) и славе русского воинства («Дмитрий Донской», постановка 1807 года по трагедии Владислава Озерова).

Итак, русский театр может быть мелодраматичен, может воскресить шекспировский бурлеск («Укрощение строптивой» Игоря Владимирова 1970 года с Алисой Фрейндлих), призвать к совместному проживанию трагедии и всегда заставляет задуматься. Если не боитесь когнитивного перегруза — в «Манеж» точно стоит идти, как и в случае, если вы совсем мало знакомы с вехами отечественного театра, а припасть хочется. Однако более действенно будет посоветовать не выставку про театр, а сам театр.