Экзистенциальная драма «Ветер» получила четыре «Ники»

Фильм «Ветер» Сергея Члиянца, получивший четыре кинопремии «Ника», включая награду за лучший фильм, вышел в прокат. Лента максимально приближена к одноименному сценарию Петра Луцика и Алексея Саморядова, написанному в 1993 году. В центре сюжета — трагическое путешествие рыбака Ивана, который отправляется за едой для любимой жены.

Действие, как и в других работах Луцика и Саморядова, разворачивается в условном, почти сказочном пространстве. Хотя в фильме упоминаются реальные топонимы, например Москва, это скорее умозрительный мир притчи, где время и место определить сложно. Такой хронотоп напоминает старые экранизации этих авторов — «Окраину» Петра Луцика и «Дикое поле» Михаила Калатозишвили. Вместе с «Ветром» эти картины можно рассматривать как трилогию о выживании решительного героя в безжалостных обстоятельствах.

Уникальность драматургии Луцика и Саморядова — в многослойности их, на первый взгляд, незатейливых сценариев. Персонажи говорят афористичным, странноватым языком, напоминающим прозу Андрея Платонова (его портрет мелькает в фильме). Простые суровые мужики оказываются далеко не так просты, допуская множество интерпретаций.

Главный герой, Иван Морозов (Даниил Феофанов), напоминает сказочного Иванушку, который любит спать. Он рассказывает попутчику Сережке Волкову (Олег Васильков): «Один раз четверо суток спал. Жена к матери уехала. Больше бы проспал, да жена разбудила, вернулась уже». Спокойная жизнь заканчивается, когда жена Катя (Серафима Гощанская) обнаруживает, что дома нет ни хлеба, ни денег. Она спрашивает: «Слышь, Иван, как жить дальше будем?» Иван отправляется в путь, обещая добыть рыбу и новое платье, на что жена отвечает скептически: «Ладно врать! Хоть еды принеси, и то ладно».

Литературоведы отмечают закон вселенной Луцика и Саморядова: чем больше препятствий преодолевает герой, превращаясь в сверхчеловека, тем меньше в нем остается человеческого. Это касается и Ивана, который, будучи способным пожалеть пойманного осетра, завершает нравственную эволюцию богоборческим монологом перед иконой: «Я и убил, и убит буду. У меня кровь есть, меня резать можно, я кричать буду, а ты что? Меня и слышно, и видно, я ни от беды, ни от войны не укрыт, а ты где укрылся и наказываешь? Выходи!»

Этот диалог с Богом перекликается с похожими беседами в фильме Члиянца «По прямой» (1992) по мотивам «Зоны» Сергея Довлатова. Уже тогда режиссер показал умение работать с мужскими взаимодействиями. В «Ветре» этот талант раскрылся в полную силу, хотя и без гротескной иронии, свойственной «Окраине».

Значительную часть обаяния фильма составляют сцены общения Ивана с Сережкой. Активный Волков оттеняет флегматичность засыпающего на ходу попутчика. Их разговоры у костра образуют морально-этический центр картины. Например, на вопрос, хорошо ли убивать людей, Иван честно отвечает: «Да мне что, убивай не убивай, мне об жене сперва подумать надо». Постоянное присутствие Кати в мыслях героя подчеркивается тем, что режиссер разделил сцену расставания на несколько флешбэков, которые перемежаются эпизодами мужской охоты и ловли гигантского сома — одного из самых эффектных экшен-моментов.

Ветер, как написано в сценарии, постоянно напоминает о себе: гонит рябь, облака, колючки. В фильме это тщательно воссоздано оператором Данилой Горюнковым. Однако самые сильные порывы ветра, поднимающие песчаные вихри, часто смонтированы с разговорами Ивана и Кати. Возникает ассоциация, что женщина — и есть тот самый ветер, который гонит героя из дома, не дает спать и требует активности, чуждой его натуре.

Мотив женщины как источника мужских проблем и двигателя сюжета — сквозной в историях Луцика и Саморядова. В сценарии «Ветра» есть символическая сцена, где Иван возвращается с красным платьем, прицепив его к остроге как победный флаг. Примечательно, что Члиянц, следуя первоисточнику, не включил этот эпизод в фильм.

Однако женственность торжествует на финальных титрах: звучит песня Таис Логвиненко, чей нежный голос убаюкивает куплетами о «рыжем ветре, пасущем белогривые ковыли». Игра слов «Но у Бога все живы / Живы у Бога» примирительно смягчает богоборческий пафос мужчин-сценаристов.