«Музыка как стихия»: блокада, Шостакович и Ленинград

Санкт-Петербургская филармония открывает 25 сентября новый концертный сезон. Он приурочен ко дню рождения Дмитрия Шостаковича, чья судьба тесно связана с городом. Ключевое событие в этой истории — исполнение Седьмой («Ленинградской») симфонии 9 августа 1942 года в осаждённом Ленинграде.

Пианист, кандидат искусствоведения и лектор филармонии Надим Айдаров знает об этом не только по книгам. В оркестре Карла Элиасберга на ударных играл его дед Жавдет Айдаров. Музыкант поделился воспоминаниями о том, как семейная история отразилась на его жизни.

— Какую роль ваш дедушка сыграл в том, что вы стали музыкантом?

— Определяющую. В три с половиной года он задал мне риторический вопрос: «Хочу ли я заниматься музыкой?» Я ответил «да», и дедушка с энтузиазмом взялся за дело. Он пригласил своего концертмейстера из Казанского музыкального училища, где преподавал дирижирование на отделении народных инструментов, и каждый день занимался со мной лично. Мне было 14 лет, когда его не стало, но до тех пор соблюдался ритуал: я почти ежедневно приезжал к нему, мы занимались, а затем неизменно играли в четыре руки.

— И в Петербург вы переехали тоже из-за него?

— Наверное, в моей памяти отпечатался образ Ленинграда, о котором он рассказывал. После войны дедушка окончил дирижёрско-хоровое отделение Ленинградской консерватории, работал в разных городах Советского Союза, а потом вернулся на родину предков в Казань. Там он много лет трудился в консерватории, музыкальном училище, руководил Ансамблем песни и танца. Я приехал из Казани учиться в консерваторию и остался.

— Что вы помните из детских впечатлений?

— Было несколько случаев, очень ярких для детского сознания. Например, в детстве дедушка купался в арыке и распорол губу. Это произвело на меня серьёзное впечатление. Или шрам на руке. Я спросил, откуда он, а дедушка рассказал: «Иду я по Ленинграду и чувствую — что-то попало в руку. Оказывается, осколок во время артобстрела, мне потом швы наложили».

Помню, как мы занимались музыкой и играли в четыре руки — «Фингалову пещеру» Мендельсона или «Вальс-фантазию» Глинки по старинным нотам. Это осталось не только в памяти. У дедушки был катушечный магнитофон, и было очень интересно, когда он его включал, заправлял, был треск, когда поворачивали большие ручки. Потом моя бабушка Зайнаб Хайруллина, первый директор Казанской студии телевидения, старейший музыковед Поволжья, дикторским поставленным голосом объявляла, что мы будем играть. И мы играли. Я оцифровал потом эти плёнки. Звук, конечно, плывёт, но я слышу свой детский голос, голоса бабушки и дедушки — и это всё встаёт перед глазами.

Конечно, наша квартира в Казани на Театральной улице, где сейчас живёт моя мама, — тоже место воспоминаний. Несмотря на ремонт, она во многом сохранила атмосферу былого. Когда я подхожу к окну, смотрю на улицу… Вид изменился, но это тот же дом. И та же улица. И я вспоминаю, что у дедушки висели портреты всех его друзей и тех, кто был ему близок. Среди них был Анатолий Тольский — не помню отчества, только имя. Он руководил детским домом в Ташкенте, где мой дедушка вырос при живых родителях в 1920-е годы.

— Почему?

— Он был из семьи мусульманских священнослужителей. Его дед — крупнейший религиозный деятель Поволжья Ишми ишан (Ишмухамет Динмухаметов, выдающийся татарский богослов и философ — прим. ред.). Ишми ишана расстреляли в 1918 году, а его дочь и её супруг, имам соборной мечети в Перми, вынуждены были скрываться. Чтобы сохранить жизнь сыну, его отдали в детдом в Ташкенте. Так было безопаснее. Анатолий Тольский занимался с ним, привил любовь к музыке. Изначально это были духовые инструменты. Дедушка рассказывал, например, как во время приезда Будённого в детдом играл кавалерийские сигналы — на горне, кажется, или на какой-то трубе.

— А как Жавдет Караматулович переключился на ударные?

— Он распорол губу, а чтобы играть на духовых, нужны здоровые губы, это как сломать руку начинающему скрипачу. Дедушка хотел заниматься музыкой дальше, так что перешёл на ударные. Играл в оркестре Ташкентского театра оперы и балета, потом в 1930-е годы работал в Киеве. А в 1936 году приехал учиться в Ленинград.

— Получается, он был совсем мальчиком, когда начал играть профессионально?

— Да, в 1942-м ему было 23 года, самый юный в составе оркестра Ленинградского радиокомитета. Поначалу учиться моему деду было трудно — жить было негде, он спал на вокзале. И на одном из первых уроков у Чулюкина (Александр Иванович Чулюкин, выдающийся российский музыкант-ударник, педагог, изобретатель — прим. ред.) начал засыпать. Тот спрашивает — мол, ты что, выпил? Почему в таком состоянии на занятии? Дедушка рассказал, что и как, и Чулюкин нашёл ему общежитие. Это была специальная общая квартира, где жили студенты, а в соседней комнате жил Георгий Свиридов, начинающий тогда композитор, к которому часто заходил его учитель Дмитрий Шостакович. Видите, как всё связано.

Из писем Жавдета Айдарова к матери в Ташкент:

11 февраля 1942 г. «Сегодня у нас радостный день, почти праздник: сегодня прибавили хлеба двести граммов итого мы теперь получаем шестьсот грамм. Я просто хотел поделиться моей радостью с тобой. Сегодня позавтракал с двухстами граммами хлеба, набил полный рот хлеба и ощущал, что я ем хлеб. <…> В Ленинграде жизнь налаживается, к первому марта, думаю, что Ленинград будут обеспечивать продовольствием вполне нормально».

15 мая 1942 г. «Я пока жив и здоров, но в эти дни чувствую некоторую усталость, особенно устают ноги, наверное, следствие нехватки жиров. Но ничего, скорее бы кончилась война; тогда я бы приехал к тебе и мы вместе копали огород и сажали овощи, в общем, наготовили бы столько продовольствия на зиму, что нам бы хватило до следующего урожая овощей. Купили бы рису, круп разных. Ты бы варила плов. О, как хочется попробовать плов, разные каши, я бы работал, в общем, голодные не сидели. Но, кажется, я размечтался о дальнейшей жизни, надо выйти из войны живым и невредимым, тогда все остальное будет».

— А с Элиасбергом он познакомился уже во время войны?

— Нет, это случилось раньше. Студенты часто работают в оркестрах во время учёбы, вот и дедушка работал в оркестре Кировского, ныне Мариинского театра, играл в сводных оркестрах и поэтому знал Карла Ильича. А потом началась война. Дедушка в это время жил на Фонтанке, дом 47, квартира 47. Этот адрес указан в его красноармейской книжке. Он ждал отправки на фронт, но по каким-то причинам этого не случилось. Дедушка работал экспедитором, разбирал завалы после обстрелов и бомбардировок, дежурил на крышах, чудом пережил первую блокадную зиму. А в начале лета 1942 года Элиасберг стал искать музыкантов для исполнения Седьмой симфонии, потому что надо было пополнять состав оркестра.

— Мы сейчас воспринимаем исполнение Шостаковича в блокадном Ленинграде как историческое событие — и, безусловно, так оно и есть. Но музыканты, когда репетировали, так к этому не относились. Это был просто жизненный фон. Оркестр исполнял ведь много другой музыки: и Бетховен звучал, и Чайковский, и премьеры проходили в Большом зале филармонии. Они просто смотрели на это так, что музыка сложная для исполнения.

Это ведь очень редко кто имеет такое качество в душе, чтобы, находясь в каком-то процессе, сразу понимать его историческую значимость. А сам факт существования оркестра и его работы уже имел такую значимость. Вообще эта тема… в ней сложно долго находиться. Пятнадцать лет назад я начал разбирать семейный архив и это понял. В истории нашей семьи всё-таки очень много трагедий, много тяжёлого.

Из воспоминаний Ж. К. Айдарова:

«Было очень голодно, холодно. Люди обессилены. Почти все музыканты жили в здании радиокомитета на казарменном положении. Все мы были солдатами МПВО. Во время налетов авиации дежурили на крышах и тушили зажигательные бомбы. Репетировать подряд 3–4 часа не было сил. Губы у духовиков, руки у музыкантов плохо подчинялись музыке. Репетировали в 3 приема понемногу. Но К. И. Элиасберг — дирижёр требовательный, строгий, хотя сам тоже обессиленный, похожий на вопросительный знак — умел добиваться чистого звучания и верного интонирования».

— Вы, когда приехали в Петербург учиться, приходили в Дом радио, чтобы посмотреть на место тех знаменитых репетиций?

— Не сразу. Меня больше притягивала филармония. Но, конечно, я там бывал. Однажды меня пригласила Лариса Мефодиевна Волкова — записаться для её программы «Незабываемые концерты». Я должен был сказать слово о знаменитом дирижёре Евгении Мравинском. Мы закончили запись, и я поднялся на последний этаж Дома Радио, который в войну перестроили под каморки для работников Дома Радио. Я шёл и думал: «Надо же, мой дед ходил по этим старинным полам».

Из воспоминаний Ж. К. Айдарова:

«Это было 9 августа 1942 г., в 19 часов. Осажденный Ленинград. Поразительная тишина. (Перед этим наши артиллеристы огнем подавили вражеские батареи, выполняя приказ „80 минут тишины“). Зал был переполнен. Много было военных, рабочих, много интеллигенции. Были на концерте известные писатели Николай Тихонов, Ольга Берггольц, Всеволод Вишневский и другие. Вот на эстраду выходят музыканты, кто в гимнастерках, кто в кителях, кто в ватниках. Музыканты одеты, кто во что. Последним выходит наш строгий, требовательный, удивительно обаятельный Карл Ильич. Он очень высокий, худой, и от голода, кажется, он согнулся как вопросительный знак. Он поднял руки. Дирижерская палочка трясется от волнения. Я исполнял на ударных инструментах тему нашествия врага и, наверно, с ожесточенным чувством ненависти к фашизму. Оркестр играл вдохновенно. Симфония окончена. В зале воцаряется небывалая тишина. Дирижер Элиасберг стоит не двигаясь. И вдруг буря аплодисментов».

А последний раз я был в Доме радио как слушатель, звучал «Хорошо темперированный клавир» Баха. Часть прелюдий и фуг исполнялась на хаммерклавире эпохи Бетховена, часть на клавесине, часть на органе и на рояле. Очень хорошая современная идея. Сейчас Дом радио на реставрации — думаю, когда он вновь откроется как резиденция коллектива Курентзиса, это будет очень интересное место.

— Чему вы научились у Жавдета Караматуловича — помимо музыки?

— Он в своей профессии был очень честным человеком и отдавал ей всего себя, жил этим. Это самый важный для меня завет: если ты занимаешься музыкой или творчеством, полностью отдаваться этому процессу. Он был очень увлекающийся, конечно, человек в этом смысле: музыка вошла в его жизнь, как стихия.