Иранские протесты: объяснение лозунгов о шахе и аятоллах

В Иране продолжаются массовые протесты, которые власти заявляют о почти подавленных. Международная обстановка вокруг событий накаляется: бывший президент США Дональд Трамп выразил поддержку протестующим, а американские представители провели встречи как с наследным принцем Реза Пехлеви, так и с иранским министром иностранных дел. Иран, в свою очередь, обратился в Совет Безопасности ООН с обвинениями в адрес США и Израиля во вмешательстве во внутренние дела. Несмотря на заявления властей, в середине января сообщалось о более чем 600 демонстрациях в 31 провинции страны.

О природе и причинах происходящего в интервью рассказал ирановед Николай Кожанов, доцент Центра изучения стран Персидского залива Катарского университета. По его мнению, нынешняя волна отличается от предыдущих расширением географии и вовлечением новых социальных групп. Особенностью стал ярко выраженный антирелигиозно-политический мотив, направленный не против ислама как веры, а против его использования в качестве государственной идеологии.

Принцип «велаят-е факих» (правление исламского правоведа), лежащий в основе Исламской Республики, по словам эксперта, в реалиях XXI века работает со сбоями. Эта модель не способна отвечать на ключевые запросы общества, особенно в условиях экономического кризиса, и порождает внутренние противоречия. Именно против этой системы и выступают демонстранты. Радикальные действия, вроде поджогов мечетей, Кожанов трактует как политические жесты против институтов власти, а не как нападения на религию.

Экономические причины протестов эксперт связывает не с мифическими «40-летними санкциями», а с конкретными этапами давления, начавшимися в 2010 году, и структурными проблемами. В Иране была создана социально ориентированная экономика, призванная обеспечивать лояльность населения через дешёвые услуги и товары. Однако бремя на бюджете стало непосильным, а необходимые реформы, такие как девальвация реала или отмена субсидий, постоянно откладывались из-за страха перед социальным взрывом.

Перспективы возвращения шаха или его наследников эксперт считает маловероятными. Фигура Резы Пехлеви используется скорее как символ, а его активность — это попытка получить политический пиар. Реальной реставрации монархии в Иране, по мнению Кожанова, ожидать не стоит, хотя он и отмечает, что в истории страны возможно всё.

На вопрос о внешнем финансировании протестов Кожанов отвечает скептически, подчёркивая, что революция — это «внутренний продукт». Движение разрозненно и не имеет единого центра, что, с одной стороны, является слабостью, а с другой — делает его более живучим, подобно гидре. Информационная война вокруг событий затрудняет оценку реальных масштабов: интернет в стране ограничен, а данные о числе жертв и арестованных со стороны властей и оппозиции сильно расходятся.

Касаясь возможного вмешательства США, эксперт отмечает, что прямое сравнение с Венесуэлой некорректно. Реакция соседей Ирана по Персидскому заливу может быть сформулирована так: «Пусть будет окровавленный слабый Иран, но тот, с которым мы знаем, как взаимодействовать». Сам Иран, по мнению Кожанова, не заинтересован в эскалации конфликта, так как внутренняя повестка сфокусирована на вопросе преемственности власти после верховного лидера Хаменеи.

Для России дестабилизация в Иране несёт новые риски. «Для нас это возникновение ещё одной точки нестабильности», — считает эксперт. Москва не заинтересована в факторах, отвлекающих от украинского направления. Кроме того, возможное сближение Тегерана с Вашингтоном в случае успеха переговоров может привести к дистанцированию Ирана от России, хотя такой сценарий пока выглядит маловероятным.