Песня, ставшая приговором

В оккупированной Гатчине летом 1943 года 19-летняя Елизавета Махова сочинила песню «О солдатских любовницах». Она описала, как немецкие солдаты соблазняли русских девушек и бросали их, как женщины оставались с детьми и без поддержки, и призвала отомстить за всех обесчещенных.

Махова не была разведчицей или партизанкой. Она родилась в Пушкине 27 октября 1924 года, жила в Гатчине и писала стихи, которые сама перекладывала на музыку. Своими песнями она вела агитацию против оккупантов.

В городе Дно нацисты открыли публичный дом, где содержались 17 русских женщин в возрасте от 20 до 35 лет. Рядом работал ресторан для офицеров. По свидетельствам партизан, заболевших венерическими болезнями женщин расстреливали. Махова видела, как женщины исчезали, а дети оставались без матерей.

В условиях «войны на уничтожение» женское тело превратилось в ресурс. Уже в сентябре 1941 года из репродукторов звучало: «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестёр и жён». «Правда» в декабре писала: «Фашистские погромы сопровождаются всюду массовым изнасилованием».

В июле 1943 года к дому Маховой пришли немцы. Полиция безопасности и СД в отчете указала: «IV отделу айнзацкоманды 1 удалось выявить автора германофобской песни под названием „Песня о солдатских любовницах“ и задержать лиц из круга распространителей этой песни. В песне речь идет о сексуальных отношениях немецких солдат и русских женщин; в подчёркнуто германофобском духе описывается судьба русской девушки, соблазнённой немцем и ждущей от него ребенка. Песня призывает отомстить за всех обесчещенных русских женщин».

Вместе с Маховой были задержаны распространительницы песни: Наталья Павлова (род. 15.1.1924, Лужки), Елена Баладинская (род. 14.11.1920, Пушкин), Татьяна Балабанова (род. 30.11.1918, Ивахново) и Мария Кузьмина (род. 20.7.1924, Яблоницы). Почти все они жили в Гатчине или Молосковицах.

В отчете отмечалось, что Махова — «19-летняя фанатичная комсомолка, которая ещё школьницей начала сочинять стихи». При обыске у неё нашли тетрадь с антигерманскими стихами. Следствие установило, что задержанные имели «крепкие коммунистические убеждения», хотя не все состояли в организациях. Баладинская была замужем за советским лейтенантом артиллерии. Балабанова призналась в членстве в «Пионерах» и комсомоле, когда ей показали учетную карточку из Павловска.

Махову подвергли «особому обращению», что на нацистском жаргоне означало казнь. Четырех других девушек до конца войны отправили в исправительно-трудовой лагерь Натальевка.

Вскоре после казни в Гатчине появилась новая песня, близкая по духу к маховской. Автора найти не удалось, но арестовали распространительниц: Людмилу Узкую (род. 27.6.1925, Гатчина) и Женю Звереву (род. 24.12.1917, Александровская). Обеих также отправили в лагерь Натальевка. Несмотря на допросы и избиения, песни продолжали петь.

После войны проблема сексуального насилия и принудительной проституции фактически исчезла из официальной памяти. На процессах в Смоленске и Севастополе об изнасилованиях упоминали, но не выделяли их в отдельное преступление. Советские обвинители на Нюрнбергском трибунале называли факты, но не настаивали на их квалификации как военного преступления. Женщины не получили статуса жертв и компенсаций.

В Государственном архиве РФ сохранилась записка для Чрезвычайной государственной комиссии. Неизвестный автор предлагал взыскать с Германии компенсацию: 25 тысяч девушек по 5 тысяч рублей золотом, 40 тысяч замужних женщин и вдов по 3 тысячи. Итоговая сумма составила 245 миллионов рублей золотом. Однако советское руководство сочло взыскание «неуместным», заявив, что честь советской женщины не измеряется деньгами.

Жертвы так и не дождались признания. Если мужчины доказывали преданность подвигами, то от женщин требовали целомудрия даже в оккупации. Изнасилованных считали опозоренными, а тех, кто пошел в бордели ради хлеба, — изгоями навсегда.

Лишь в 1949 году Женевская конвенция включила статью 27, защищающую женщин от изнасилования и принуждения к проституции. СССР ратифицировал её в 1954-м. Это запоздалое признание не вернуло голоса тем, за кого пыталась говорить Елизавета Махова. Их показания до сих пор хранятся в архивах.